Интервью с актрисой Еленой Кореневой

Несколько лет назад актриса Елена Коренева вышла замуж за американского гражданина и переселилась с мужем в Америку. Письма с вопросами о судьбе Е. Кореневой приходят в редакцию до сих пор. Возможность ответить на них появилась, когда актриса приехала навестить родных. Приехала на довольно длительное время и благодаря этому получила возможность сняться в нескольких советских фильмах.

— Когда вы уезжали, то не рассчитывали больше заниматься своей профессией?

— Нет. У меня было ощущение человека, бегущего из дома.

— Вами овладела «охота к перемене мест»?

— Да. Отчасти, это свойство моего характера...

— Не мучила ностальгия?

— Тоска по родине — это интересный момент. Как говорила Цветаева:

Тоска по родине — давно

разоблаченная морока.

Мне совершенно все равно,

где совершенно одинокой быть...

Но это не к вопросу об эмиграции, а о личности. Родина и любовь — они внутри нас. Когда я приехала сюда, сестра мне говорила, что человек не имеет права покидать родину, обрубать свои корни. Я ей ответила, что любовь надо перестрадать, каждый по-своему идет к своей любви. Кому-то стоит уехать, чтобы понять, откуда он, и полюбить то, что покинул. Перемены, происшедшие у нас, позволили эмигрантам навестить своих родственников. По-моему, это одна из самых замечательных вещей, происшедших за последнее время.

— Но вы не эмигрантка?

— Я осталась советской гражданкой; тем не менее в русском языке «эмиграция» — понятие политическое, идеологическое. Уехал — значит эмигрант. А в английском «emigration» подразумевает «переселение», поэтому меня тоже называли эмигранткой. Правда, сейчас советское понятие «эмиграция» тоже меняется.

У меня были свои сложности. После отъезда мне не давали права на въезд. Это было нарушением закона: я советская гражданка, женщина, вышедшая замуж. Мне не препятствовали оформить брак, я получила визу на выезд в Америку. А спустя девять месяцев мама через ОВИР стала приглашать меня в гости. Ей отказали под предлогом, что еще не прошло года, как я живу в Америке, и потому в гости к родным мне приехать нельзя. Это был первый отказ. После отказа человек имеет право апеллировать через полгода. Ровно через шесть месяцев мама попыталась меня пригласить еще раз. Ей опять отказали. В течение трех с половиной лет, с конца 1982-го по 1986-й, я получила девять отказов. Потом разрешение пришло...

— Как ведут себя эмигранты на Западе? Пытаются сблизиться с американцами или, наоборот, замыкаются в собственном кругу?

— По причине языкового барьера, психологии, другой культуры, тоски по своей среде эмигранты держатся друг друга. Но в конечном итоге это вопрос характера и поколения. Мне было интересно общаться с людьми, к искусству не имеющими отношения. Я в каком-то смысле «переела» своей среды. С детства все время вокруг были актеры, режиссеры, писатели, все время говорилось о творчестве, о творчестве, о творчестве... Став актрисой, я получила возможность много работать: наверное, родилась «в рубашке», судьба рано подарила лучшее, о чем можно было только мечтать. Я имею в виду роли. И в определенный момент у меня наступила этакая «клаустрофобия»: захотелось вырваться из этой среды.

Я наблюдала подобное явление, когда в Штатах встретила балерину, у которой танцевали предки в трех поколениях. Она трижды бросала балет, в конечном итоге снова вернулась в искусство, к Барышникову в «Нью-Йорк сити балет», где теперь — одна из ведущих «звезд».

Если говорить об американской и о нашей творческой среде, то американское воспитание бросает человека в разные социальные и профессиональные круги. А если говорить о преимуществах опыта американского актера, то до того, как он становится «звездой» — «звездой» не по случайному везению, а оправдывающей свой статус в течение многих лет,— он соприкасается на равных с разными социальными и профессиональными кругами. Он знает жизнь снизу доверху — ведь чтобы знать ее «наверху», надо познать и «снизу», особенно для человека творческого.

Последние годы я жила в Нью-Йорке. Для нас понятие «Запад» — это чистенькие улицы со сверкающей рекламой и роскошными автомобилями. На самом деле Нью-Йорк — очень грязный город. На улицах валяются нищие, которые просят милостыню, наркоманы выпрашивают денег, чтобы уколоться. Ты можешь увидеть музыканта, играющего в метро на скрипке и зарабатывающего этим на жизнь. «Городской сумасшедший» — типичный облик ньюйоркца; каждый одевается, как хочет и во что хочет, независимо от доходов. Мы не привыкли к такому самовыражению, мы отворачиваемся от грязи, уродства или чудачества.

— Расскажите, пожалуйста, об американской актерской школе.

— В первые годы меня совершенно не интересовала их система преподавания актерского мастерства. Я думала, в академиях и престижных школах изучается нечто подобное системе Станиславского. Но, как оказалось, индивидуальная подготовка американского актера идет совсем по-другому. Актеры периодически ходят в какую-нибудь школу-студию, занимаются с педагогом. Я тоже попала в студию и брала уроки. Сначала пошла посмотреть, а потом поняла, что мне лично, не как актрисе, а как человеку, это необходимо. Студия называлась «Школа актерского движения», но то, чем они занимались, к понятию «движение» в буквальном смысле не относилось. Это больше походило на школу психологического движения, нежели технического. Занятие — своеобразное расслабление, медитация. В результате я через полчаса входила в такое состояние, при котором открывалось другое мое «я» — детское, абсолютно незащищенное... После одного из первых классов я шла по Нью-Йорку и улыбалась. Я чувствовала себя так, как ни разу за шесть лет.

Если бы я занялась этим в тот момент, когда испытывала актерский кризис, то, может быть, пережила его более гладко. Несмотря на актерскую технику, которой владела, я настолько жила работой, каждая эмоция героини становилась моей.

— «Приди и умри на сцене»?

— Да, нас всегда так воспитывали. Во всяком случае, тех, кто меня окружал. Они «горели». В какой-то момент я почувствовала, что перестаю получать удовольствие от «горения».

Многие актрисы моего поколения выдержали все это и продолжали работать; они хотели этого «горения» и любили его. А я в какой-то момент перестала любить. Я поняла, что это именно русский подход к творчеству, когда жизнь воспринимается как подвиг, как подвижничество. Своеобразный фанатизм: ты должен сделать это «для» чего-то, принести себя в жертву. Западный подход к вещам, американский в частности,— совсем другой. Мы говорили о литературе с моим мужем — он славист, преподает в университете,— и я доказывала, что вот в том или ином произведении есть идея и мораль. А он мне отвечал, что совсем не обязательно видеть в каждом произведении идею или мораль.

— А что же обязательно?

— Мы связываем творца с определенной «школой», эстетической программой, но важно само проявление художника, а не обязательно идея, которую он несет.

— Как вы оцениваете сегодняшнюю нашу жизнь, посмотрев на нее свежим взглядом, со стороны?

— У меня взгляда со стороны нет и в то же время есть. Я москвичка, я не жила привилегированной жизнью. Знала про сталинизм: у меня репрессирована бабушка — 22 года просидела в лагерях. Расстрелян дедушка. Рада, что наконец воздали должное людям за их страдания. И я была близка к тому, чтобы расплакаться, когда увидела повестку, сообщающую, что мой дедушка реабилитирован. Хотя доля жестокости и абсурда есть и в этой повестке: пять строк с указанием имени, года рождения, дат заключения и фраза о том, что нет состава преступления. Моя мама с четырех лет воспитывалась по родственникам, считалась дочкой «врагов народа». В ее сознании всегда это вбитое чувство своей неполноценности присутствовало, хотя она воспитывалась абсолютно советским существом и в детстве пела песни про Сталина.

Перемены есть, безусловно. О них говорит хотя бы сам факт, что я здесь. Но наша страна со своей отрезанностью от мира настолько уникальное явление! В этой отрезанности есть абсурдность. Все говорят, что наконец прорубили еще одно окно в Европу. А ведь так и должно быть.

Беседу вела Т. Кононова